Пальчикофобия
Рецензия на фильм «Руки и вне рук»
(Школа кино и ТВ при Академии исполнительских искусств (ФАМУ), Чехия)

Господа, каким термином именуется страх младенческих пальчиков? Таких пухленьких и морщинистых, разгибающихся абсолютно конвульсивно (видели, как плывет кальмар?) и, что самое жуткое, ищущих прикосновения. Движение этих крохотных червячков своей немощной неотвратимостью напоминает медленный ход страшного калеки-слепца, от которого, вроде бы, просто отрываешься в легконогом сне, оставляешь бредущую фигуру далеко за горизонтом, но дистанция, все же, не ликвидирует ужас, так как точно узнать, прекратилось ли преследование, не представляется возможным (догоняющий вне поля зрения – чудовищная пытка). Словно движется то, что продолжит быть и после меня. То, что настигнет не скоростью, но вечностью. Понимаете, о чем трепетал Симеон, глядя на беспомощные ручонки, сотворившие мироздание и его самого (но, заметьте, на иконе Симеон держит Младенца, обернув руки плащом, также покрыты руки у Богородицы и у Иосифа), как он умилялся своей погибелью, как, изнемогший в собственной ветхозаветности, причащался он, избегая прямого прикосновения? В общем, сюсюкать и умиляться столь фатальному шевелению могут только самые толстокожие родители: как только поблизости появляются младенческие пальчики, тотчас, сопровождаемый органным гласом, запускается механизм нашего уничтожения и, одновременно, продолжения.
Не знаю точно, было ли музыкальное сопровождение у этого фильма, или же мой компьютер отказался декомпрессировать звуковую дорожку. Так или иначе, просмотр проходил в полной тишине. Началось все, как вы понимаете, с младенческих пальчиков. Они копошились на экране так долго, что я, признаться, заподозрил, что мне подсунули некий дьявольский видео-арт, ничего кроме данного пугающего акта не предполагающий (помню, что-то подобное я видел на биеннале современного искусства – оторванная от всего сущего босая нога по-всякому попирала не менее абстрактную и отдельно взятую голову, и, судя по тому, с какой необыкновенной для подобных contemporary-игр яростью это происходило, можно было бы даже предположить, что обе части тела принадлежат одному и тому же человеку). Однако, как выяснилось позже, чешские режиссеры не стали зацикливаться на одном образе, и развили начальные кадры в целую историю.
Итак, фильм стартовал с крошечных пальчиков, взаимодействующих с ладонями-родителями. Я не пишу «с ладонями родителей», потому что все руки, фигурирующие в картине, как-то сразу стали восприниматься в качестве одушевлённых существ. Конечно, идентификация объектов как человеческих рук полностью не исчезла, иначе бы кинофильм превратился бы в мультипликационную историю о похождениях забавных пятипалых героев. Но частичное преодоление условности происходящего на экране (большая режиссерская удача) позволило добиться очень интересного эффекта. Дело в том, что из-за быстрого и точно рассчитанного монтажного ритма, некоторые образы в ряду многих, обозначающих взросление рук и самого их подразумеваемого обладателя, не считываются как нужно. Вот мальчишеская ладонь, вовлеченная в дворовую игру, зажимает стеклянные шарики, резко распрямляется, выбрасывая их на песок. Вот подростковый палец поглаживает лезвие ножа. Вот повзрослевшая тыльная сторона скользит по только что скрученной пряже. Эти образы-элементы отлично встраиваются в общий образ взросления, но между ними иногда возникает и чистая фактура, когда вдруг тоталитарно проявляются, не оставляя пространства ничему иному, такие вещи как рисунок пор на коже, сила нажима пальца на поверхность, скорость и резкость отпрянувшей ладони. И эти феномены восходят уже к вечным стихиям, природным текстурам, очищенным от всяких законов случайностям. Прекрасный, по-моему, эффект, который довольно сложно специально выстроить в короткометражном фильме, учитывая и фактор ограниченности в изобразительных средствах.
Снято, конечно, вкусно. Не берусь обсуждать схемы освещения, отмечу только, что свет выстроен по-взрослому, по-эстетски. Линии на ладони, волоски на коже, подушечки пальцев, натяжение кожи на костяшках – характерные части рук, как великолепные актеры, играют свои роли. Проходит всего лишь без малого четверть часа, а успеваешь испытать к персонажам весь спектр чувств – от крайнего отвращения до глубочайшей нежности, от страха до благоговения.
Финал радует. Логично было бы «прогнать» ладошки по всем жизненным фазам, закончив фильм старческим тонкокожим угасанием, сопровождаемым вздутыми венами и вывернутыми артритом суставами. Но окончание картины гораздо интереснее. Очередной образ – пальцы, будто бы что-то перебирающие, мусолящие, теребящие. Похоже на быстрое пересчитывание банкнот, но я не уверен. Смысл ускользает, остается чистое движение, но не свободное, а словно пойманное, стреноженное и бьющееся в каком-то прокрустовом промежутке между окончательным, прочным сжатием кулака и привольным разжатием ладони. Скрюченные и подергивающиеся пальцы, будто проверяющие на прочность воздух, хватающие невидимое. Именно так перед смертью, пытаясь натянуть на себя одеяло, человек вцепляется в накрахмаленную материю, но хватка его всегда оказывается чуть шире, чем этот край, эта вата, этот пух.
Борис Старичковский