Рецензия на фильм «Montpalach» (Высшая школа аудиовизуальных искусств, Франция)
Французский фильм Лизы Чэбберт «Montpalach», можно сказать, принимает эстафету, вновь экранизируя знакомый нам сюжет противостояния матриархальной бабушки (являющейся всегда в подобных произведениях абсолютным воплощением зла) и забитого внука, вынужденного жить в подобных инфернальных условиях. В России эта история знакома, по большей части, благодаря внезапно популярной книге Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом». Из киноассоциаций в памяти тотчас всплывает и сюрреалистская, красочно-чудовищная «Бабушка» Дэвида Линча, а, если брать шире, углубляясь конкретно в тему Старости и Молодости как антагонистов, то и чешская картина «Алмазы ночи» Яна Немца. Удалось ли французским кинематографистам добежать до финиша и не ударить в грязь лицом? В основе образной системы фильма лежит классическое противостояние жизни и смерти: молодое, развивающееся начало хочет жить, в то время как умирающее (даже ночной халат старухи больше напоминает погребальный саван, чем бельё) хочет отобрать молодость. Недаром мальчик, находясь в поле зрения старухи, беспрекословно выполняет все её приказы: она словно отнимает и проживает молодость внука, пытается использовать его тело как свое собственное, устанавливая связь «желание-действие» между своим разумом и молодым организмом ребенка. Приказы эти, по большей части, напоминают некие символичные ритуалы (к идее о «возрастном обмене» сил). Например, заклание (убийство зайца в лесу – мальчик держит животное, старуха совершает сам акт). Или некое омерзительное причащение к силам старости – эпизод кормления (по-другому эту трапезу не назовёшь) внука какой-то уж совсем неаппетитной вязкой субстанцией. Как пример можно привести также эпизод укладки волос мальчика, где старуха превращает кудряшки ребёнка в склизкие и жидкие прямые волосы, напоминающие её собственные седины. Если говорить о звуковом сопровождении, то «герметичная» комнатная тишина с жужжанием мух является пусть банальным и затасканным, но всё же работающим приемом, дополняющим атмосферу увядания, разложения. Гораздо более интересна работа оператора с освещением, игрой оттенков, чёрно-белых колоритов; точнее даже не игрой, а противоборством. Потолок в доме бабушки всегда затемнен, полностью погружён во мрак, что создает, во-первых, иллюзию оторванности от неба, светлого пространства, вертикали духовной, а во-вторых, являет метафору постоянного взрослого гнёта, подавления. В финальной сцене, старуха видит отрезанную голову кошки на обеденном столе; она шокирована, и камера сдвигается, увеличивая тёмный угол потолка в рамке кадра. Чёрный цвет «придавливает» старуху, которая инстинктивно сжимается, сворачивается в противоположный угол иссякающего белого. Светопись картины вообще весьма продумана и интересна для смысловой расшифровки. Подводя черту, «Montpalach» эстафетную палочку, конечно, не уронил, но и вперед не продвинулся – откровения не случилось. Нельзя сказать, что фильм не удался, но… Ни реализма, ни сюрреализма – не старт и не финиш. Всё, что донес зрителю наш марафонец – к сожалению, только стойкое ощущение безвыходности, тени и жужжание сонных мух.
